Люси и Чунь-Хунь-Би (12+)

* Публикуется в авторской орфографии

Люси и Чунь-Хунь-Би

 - Чудесная пара. Согласны? - Чунь-Хунь-Би чуть лукаво посмотрел на Люси.

- Не согласна! - выпалила девушка и тут же зажала рот ладонью. Только-только все наладилось, её не собираются казнить, а она противоречит капризному императору. Ох,  и натура у нее!

- Отчего же? - Чунь-Хунь-Би повернулся в пол-оборота и уже более внимательно посмотрел на собеседницу.

Девушка еще раз посмотрела на стену, от пола до потолка увешанную разномастными картинами.  Видимо, их порядок, размещение и соседство были известны лишь самому правителю.  Люси никакой логики в этом не замечала. Она переводила взгляд сейчас с одной картины на другую – они висели впритык друг к другу и, если бы не рамы, то можно было подумать, что  это одно произведение. На картинах были изображены стулья.  Но до какой степени они смотрелись нелепо!

Люси вся внутренне подобралась, зажмурилась на пару мгновений и решила сказать всё как есть.

- Не всегда противоположности, если стоят рядом, дополняют друг друга. Зачастую это, наоборот, подчёркивает уродство прекрасного и совершенство убогого. Получается парадокс.

- Интересный взгляд, - теперь император развернулся и, склонив голову, как птичка ("Ах, отчего такие нелепые сравнения лезут в голову? ", - подумалось Люси) внимательно разглядывал девушку, словно увидел её впервые.

- А расскажите-ка мне Лю-сья, - Чунь-Хунь-Би так и не научился выговаривать имя гостьи (а может и пленницы) в совершенстве, - расскажите...

В этот момент что-то громыхнуло, хлопнуло и, внезапно сорвавшись, картина со стульями полетела со стены прямо на беседующих о ней.

Казалось, время застыло, как узор на морозном окне и можно было взглядом отследить полет пылинки в свете солнечного луча. Но через секунду оглушающий грохот все расставил по своим местам.
 Люси пришла в себя, осмотрелась. Вовремя они успели отскочить. Упавшая картина приземлилась аккурат на то место, где они только что стояли.

- Это знак, Лю-сья, - сказал император, который, кажется ни чуточки не испугался и вообще был непоколебимым, - Рассказывай дальше.

"Ух, и характер же! - подумала девушка, - Ну ничего, ты упертый, а я тоже не морской песок, не рассыплюсь. Я - кремень". И она, выдохнув, распрямила плечи и, чуть прищурившись, задумчиво посмотрела на Чухнь-Хунь-Би и сказала:

- В далекой белоснежной России, где метель сейчас укрывает города пуховым одеялом, где мороз на окнах рисует картины бытия, где ветер завывает словно старый одинокий волк…

-Вьолк? Кто такой ви-олк? – казалось, император был усыплен речью Люси, но непонятное слово вывело его из анабиоза.

- Волки похожи на огромных серых собак, которые настолько свободны, что дружат с полной луной и диким ветром. Они такие же свободные и дикие, как лошадь на твоей картине, - в этот момент девушка более внимательно всмотрелась в картину рядом с ней и словно невидимые ниточки начали связывать ее с лошадью, нарисованной крупными широкими мазками. Люси смотрела на лошадь, лошадь косила глазом на Люси и мчалась куда-то, но своей развевающейся гривой передавала девушке силу и упорство.

- Ты расскажешь мне сказку, Лю-сья, про ви-олка? - повторил вопрос император.

Его собеседница мысленно улыбнулась, говорливая натура и здесь ей помогла.

- Как же я расскажу тебе, о великий Чухня?- тут Люси закашлялась, пытаясь справиться со смехом от того, как она переделала императорское имя.

Но Чунь-Хунь-Би, казалось не заметил этой заминки.

Он сидел сейчас на своем троне и был похож не на грозного владыку, а на любопытного мальчишку – таким же когда-то был и кареглазый брат Люси Шурик, он тоже любил слушать истории по вечерам. А когда они подходили к концу, то во взгляде брата было столько мольбы и неуемного любопытства, что Люси зачастую сдавалась и рассказывала еще одну «уж на этот раз точно саму последнюю» историю.

Люси щедро сдабривала ее подробностями, да так, что порой уходила от сюжета, а братец в какой-то момент сладко засыпал, склонив голову на грудь.

Сидя спать не очень-то удобно. Поэтому Люси, продолжая словесно идти по тропинкам своей истории, мягко, но твердо приводила его в нужное положение, опускала на подушку и укрывала колючим одеялом в цветастом пододеяльнике. Одеяло она подтыкала со всех сторон, Шурик называл это «спать в гнездышке». Люси делала ему такое гнездышко, гладила вихрастую макушку и зачастую, не удержавшись, чмокала его в высокий лоб.

«Спи, шалопай!», - ласково шептала она и, пригасив светильник до самого минимума, легонько прикрыв дверь, выходила из детской. Впереди была еще бессонная половина ночи, когда нужно раскроить ткань, собрать воедино узор нового покрывала, примерить кружево – хватит ли? – и прикинуть работу на утро.

Казалось, еще вчера они сидели все вместе. Люси подбирал ткань для очередного одеяла. Разноцветные одеяла девушки знал весь городок Б***. Да и за его пределами они были хорошо известны. Зачастую на Покровскую или Рождественскую ярмарку приезжали даже швеи. Им не терпелось взглянуть на них и понять, что же такого они не могут сделать и что делает незнакомая девушка, раз стала настолько знаменитой.

Многие из них ехали в своих повозках, скептически поджав губы, думая: «И навоображают же люди тут! Просто она, видимо, молоденькая и хорошенькая, чем и привлекает покупателей. Неужто обычное лоскутное одеяло требует особых умений и искусства?»

Но потом, увидев, лоскутные одеяла Люси, замирали и долго не могли от нее отойти. А когда собирались домой, то обязательно уходили не с пустыми руками. Одно, а то и два, и три одеяла покупали, не торгуясь, те самые швеи. Может, приворожила незамысловатая красота, а может им хотелось детально все изучить. Бог их знает.

Казалось бы, и правда, лоскутное шитье не такое уж хитрое дело. Сиди, подбирай ткань по фактуре, да по цвету и выкладывай узор – линии цветные, кубики, а то и вовсе можно в разброс сделать, как цветочную россыпь на весеннем лугу.

Люси практически так и делала, но только вот выходили из-под ее рук дивные творения. То жар-птица смотри на тебя сквозь желто-красные квадраты, то конек-горбунок, то рыба-кит, то терем расписной появляется, а то и вовсе какое-нибудь чудо-чудное, диво-дивное, о котором только старики слыхали, да и то краем уха.

Как так это выходила, Люси и сама не знала. Она просто подбирала кусочки ткани – любила с узорами - складывала их то так, то сяк, примеряла как лучше будет. Часто он в этот момент рассказывала старые, известные, но от того еще более любимые, сказки. Про молодильные яблочки, про скатерть-самобранку, про ковер-самолет, про то как добрый молодец ходил их добывать, про дороги дальние, да подвиги славные.

Рядом с ней на стареньких сундуках, обитыми полосками жести и накрытых полинялыми фуфайками, как пташки на веточках сидела детвора – Андрейка-меньшой, Андрейка-старшой, Митюнюшка, братец Шурка и лупоглазая шалунишка Нюся. Она была младше всех, к большим девчонкам не вписывалась, а хвостом ходила за Андрейкой – старшим сыном кузнеца. Их было четверо братьев, а Нюся – единственная девчонка. И если братьям Андрейка спуску не давал, то Нюсе позволялось если не все, то уж точно многое.

И когда шел Андрейка к Шурке, то Нюся, точно зная наперед, куда он собирается шла с ним. Светлая головка как одуванчик, огромные глазища, их точно глазками нельзя назвать, розовые пухлые щечки и губки бантиком – «и в кого такая красота уродилась?» недоумевали многие в округе. Мать Анисья была обыкновенной, хоть и с миловидными чертами лица. Высокая статная женщина с русой толстой косой через плечо. Отец Онфим – крепкий плечистый мужик, косая сажень в плечах с большими глазами и густой бородой.

Казалось, Нюся собрала в себе все самое лучшее, что было в родителях и предках. А вот характер чуть-чуть подкачал.

«Не гоже девке такой боевой, да стоеросой быть», - частенько приговаривал дед Трофим, глядя как Нюська ловко расправляется с обидчиками, даже не призывая на помощь братьев.

- Радоваться надо, дед Трофим, - смеялся в бороду отец Онфим.

И вот эта самая Нюся, гроза всех мальчишек ее возраста, так тихохонько да смирнёхонько сидела возле Люси и во все глаза наблюдала за ее работой. Куда руки девушки - туда и взгляд девчушки. Андрейка ее не угадывал и тихонько посмеивался: "И на нашу Нюську управа нашлась".

А когда лоскуты были подобраны, Люси садилась их "наживлять" - сшивать огромными стежками самой яркой ниткой между собой, чтобы было видно, как потом все будет смотреться. Потом одним взглядом да легким взмахом руки давала понять детворе, что ей нужен сундук. Открывала его, а гости замирали - столько уж в нем было чудес. А внутри на крышке было два портрета - кучерявый мужчина с добродушным взглядом и женщина с толстой косой над высоким лбом, смотревшая слегка устало, но с большой любовью на всех.

Люси не очень любила этот момент и старалась побыстрее достать ткань, часто даже особо ее не разглядывая. И так получалось, что всегда она была самая подходящая. Разворачивал рулон, расстилала его, отрезав нужный кусок, нагревала утюг с угольками на горячей печке, гладила.

А потом, поднималась, потягивалась, начинала собирать на стол - пора было кормить детвору, да говорить Шурке, чтоб провожал по домам. Зима нынче лютая, мороз к вечеру крепчал. А завтра рано вставать – собираться на субботнюю ярмарку.

 

Вспомнив о брате, Люси еще раз посмотрела на императора, на картину, пышущую эмоциями. Ей передались и лошадиный гнев, и мощь железного противника.

Но что это? Ей кажется или лошадь на самом деле подмигнула ей? Подала сигнал?

Если это так, то значит Люси на правильном пути и все идет так, как надо, хоть и действует она по наитию.

- О великий Чунь-Хунь-Би, больше ни одной истории ты от меня не услышишь.
 - Лю-сья! - император только поднял бровь и голову, а казалось, начали сотрясаться стены от его гнева и грома, хотя голос он совсем не повысил.

Девушка внутренне немного сжалась, словно по привычке, но потом гордо расправила плечи и подняла подбородок, словно с нее сейчас писали портрет.

- Ни. Одной. Истории., - тоже ровно и отчетливо, делая паузы, произнесла она. В какой-то момент промелькнула мысль: "Если бы хотел казнить - сделал бы это сразу. А сейчас уже вряд ли. Так что терять нечего. А свое найти нужно".

- Вот как? - брови императора тоненькие, почти нарисованные, стали похожи на мостики из книги со старой сказкой про волшебное кольцо.

Люси ничего не ответила, но продолжала смотреть Чунь-Хунь-Би прямо в глаза.

- А ты смелая, Лю - сья. То ли тебе терять нечего, то ли тебе что-то нужно, - император склонил голову влево и стал похож на лукавого соседского кота, который по утрам выпрашивал у девушки парное молоко.

Люси вдруг внезапно заметила справа от трона Чунь-Хунь-Би огромное полотно. Оно было знакомым. Кажется это "Битва Масленицы и Поста". Где-то она его уже видела.  Не в доме ли городничего, жене которого она недавно приносила вышитые на заказ подушечки-думочки?

Фигуры на картине стали такими отчетливыми, словно ожили и начали двигаться, хоть и были далековато от невольной зрительницы. И про каждую, про каждую из них Люси могла рассказать историю.

Это же так ей близко и знакомо. Все то, что неведомый ей художник запечатлел на холсте, она каждый год видела воочию на Масленичных гуляньях. Она подумала об этой моральной битве и сравнила ее с той, что невидимо происходила сейчас между ней и китайским императором.

"Мы друг другу нужны сейчас. Моя казнь сейчас - не нужна никому. Эх, была не была! Скажу!" - этими мыслями девушка шумно втянула носом воздух, который сейчас отчего-то стал гуще и насыщеннее. Казалось, что его в тронном зале сейчас можно было зачерпнуть большой ложкой или пить как кисель. А потом, выпустив тонкой струйкой выдох через трубочку губ отчетливо произнесла:

- Шурка.

- Шь-юрка? Шку-рка? - сморщился император, пытаясь повторить за Люси неведомое слово.

- Шурка, - девушка быстро продолжила, словно боялась, что ей не хватит смелости духа завершить начатое. - В твоем дворце мой брат Шурка. Верни мне его. А я... Я оставлю тебе свой голос.
 Люси замолчала и посмотрела прямо на Чунь-Хунь-Би. Смотрела она без страха, без укора, без мольбы. Император отчего-то смутился под ее взглядом.

- Надо подумать, Лю-сья. Я очень хочу, чтоб твои истории жили в моем дворце, - император помолчал несколько мгновений, которые Люси показались вечностью, а потом  с большим сожалением продолжил: - Но я не могу их обменять на то, чего у меня нет.

- Я не прошу у тебя того, чего нет. Я прошу только вернуть моего Шурку.

- Шьюр-ку? Да кто же это? Что за Шь-юрка? – китайский правитель не был похож на хитреца или обманщика и сейчас на самом деле пытался понять, что от него хочет эта странная и такая загадочная русская душа. Откуда у него возьмется то, что она называет таким странный словом? Вот уж поистине велик и загадочен русский язык!

В тронном зале воздух постепенно становился мягче, густота исчезала, напряжение тоже. Люси поняла, что  император тоже человек, причем нормальный, а не такой грозный и суровый,  каким он хочет казаться. Она даже не знала, что  ей сейчас предпринять и поэтому, не поворачиваясь головы только водила глазами, переводя взгляд с одной картины на другую. Стены здесь отчего-то напоминали ей родной дом, а точнее, то, чем она там занималась. Каждая картина была словно лоскуток, который Люси прилаживала, чтоб получить дивный узор.

На ум начали приходить слова, которые когда-то ей говорили самые дорогие и близкие люди в ее семье. Эти слова ее всегда поддерживали и давали силу. И Люси щедро делилась этой силой, вплетая слова красной нитью, вышивая их по краям своих готовых уже одеял. "С ремеслом люди не родятся, а добытым ремеслом гордятся", - это она помнила с детства.

«Штопай дыру пока не велика», - говорила седая прабабушка Марфа, когда Люси рассказывала ей о каких-то сложностях или трудностях, даже не связанных с рукоделием.

«Дело мастера боится», - дед Онфим гладил внучку по светлой головушке, когда она волновалась, боясь что-то начать или сделать не так.

«К чему душа лежит, к тому и руки приложатся», - шептала ей на ушко крестная Лукерья, когда Люси не могла определиться с тем, что и как ей сделать.

А когда она горько рыдала над первыми одеялами, которые вышли не так как ей думалось, то на помощь пришел дед Микола, сказав: «Кто не работает, тот не ошибается». Это девушка запомнила крепко-накрепко.

«Рукам – работа, душе -праздник», - а эти слова бабушки Дарьи, Люси носила всегда с собой, словно вышитыми на сердце. Они ее всегда спасали. Спасли и сейчас. Справа от императора висела картина с лоскутным одеялом. Только было оно необычное – не квадраты в нем соединялись, а ромбы. «Это знак!» - подумала девушка.

- Полно мотать, пора узел вязать, - сказала она. – великий Чунь-Хунь-Би, что же ты решил?

Император помолчал, потом негромко что-то сказал на китайском и тут же в комнате из ниоткуда появился тощий человек с большими усами, большими глазами и абсолютно лысый. Он непрестанно кланялся, когда шел к императору.

В вопросе Чунь-Хунь-Би прозвучало «Шь-юрка» и Люси обрадовалась – дело сдвинулось с места. Тощий человечек закивал, быстро попятился и исчез из комнаты.

Прошло несколько минут.

Люси казалось, что она слышит даже малейший скрип, малейший шорох. Но следующий звук заставил ее сердце – сильно заколотиться, глаза – широко распахнуться и вздрогнуть всем телом.

- Полно плести, пора домой брести! – раздался совсем рядом звонкий голос Шурки.

Лиси шумно выдохнула и повернулась.

В ее глазах читалось столько вопросов, что непонятно было на какой мальчугану скорее ответить, чтобы успокоить сестренку. 
 если честно, то Шурка и сам не понял, как оказался в Китае. Как обычно в субботний день отправился он на ярмарку с Люси. Помог донести одеяла, загруженные в зембель. Он специально сплел его из чакана – получилась глубокая и удобная сумка, которая выдержит не только ткань, но и яства разные, сладости и разносолы. Их Люси всегда покупала на средства, вырученные с продажи одеял.

На этот раз они в четыре руки развесили пестрые одеяла на привычном месте. Народ только съезжался, каждый был занят своим делом. Торговли пока не было и Люси отлучилась за горячим калачом и медовым сбитнем – с утра не успели подкрепиться.

Шурка от нечего делать складывал из соломинок птах, которые крыльями махали, лошадок с длинной гривой, да венички - такие маленькие да ловкие, что все дивились и часто раскупали.

На этот раз недалеко от них встал китаец, у которого было что-то завернутое в белые тряпицы. Шурка глянул на него разок, потом другой. Китаец развернул одну тряпицу, поцокал языком, отложил. И стал озираться вокруг.

Городок, где проходила ярмарка располагался аккурат напротив китайского городка, их разделяла лишь река. Зимой она замерзала и по льду из Китая в Россию было добраться еще проще.

Китайцы – частые гости на ярмарке, привозили шелковые лоскуты с драконами, пряные масла, сухую траву, которая вкусно пахла и была у них вместо чая – заваривалась она не так как русские травы и по цвету была очень бледной, а на вкус - с легкой горчинкой. А в основном пригоняли круторогих быков, которых русские купцы скупали, перед этим долго поторговавшись, а потом ударив по рукам, подсчитывали товар.

Но сегодня мычания быков еще не было слышно. Шурке идти было не куда. А он любил посмотреть на животных, помечтать, что такой красавец когда-то будет и у них во дворе. Быков не было, а был суетливый китаец, который все больше и больше захватывал шуркино внимание.

Китаец тоже с любопытством посматривал в сторону Шурки, а потом мелкими шажками засеменил к нему.

- Здъявствуй, здъявствуй, руський вьюноша, - на ломанном языке произнес он. – Я вижу ты тоже плетьёшь?

- Плету, - согласился Шурка и с любовью посмотрел на игрушки, которые он со всей душой мастерил для этой ярмарки.

- А есть ли лишнии плетьи у тебья?

- Плети? – Шурка сначала не понял о чем спрашивает его сосед.

- Ну плетьи – тоненнткие… - китаец пошуршал ловкими пальцами и до Шурки дошло, что он говорит о соломинках.

- Да, есть. Поделиться?

- Подьедись, будь добрым.

Шурка понял, что китайцу для какой-то вещицы не хватает материала. Он и сам попадал в такие ситуации, поэтому поделился не раздумывая. А потом набрался смелости и попросил посмотреть, что же там у китайца в тряпицах.
 Оказалось, что у шуркиного соседа с собой были ловкие куколки – из травинок да соломинок. И так уж ладно они были сделаны, что Шурка хотел купить такую куколку Нюське – Андрейкиной сестренке, что частенько бывала у них в гостях. Он рассматривал их с таким жадным любопытством по мере того, как китаец разворачивал тряпицы одну за одной, но даже боялся дышать в их сторону, не то что – брать в руки.

Китаец доплел поясок для куколки – для нее-то он и просил у Шурки соломинку – и поставил ее в рядок к остальным. А потом, подумал, посмотрел и быстро, так, что у Шурки все замелькало перед глазами, поставил их в кружок.

А потом быстро и как-то так мелко-мелко застучал по столу кулачками, которые оказались не больше Шуркиных. Мальчик не понял зачем он это делает. Но вдруг куколки пришли в движении и одна за одной закружились в хороводе.

«Как наши девушки весной», - подумал Шурка.

За какие-то несколько минут вокруг Шурки и китайца собралась толпа, слышались охи и ахи, восторженные возгласы. И в миг посыпались монеты, а за куклами потянулись руки. Шурка и сам не заметил, как не осталось ни одной.

- Лосядка! Батька, мотли какая лосядка! – послышался тонкий голосок, который и отвлек Шурку. Он расстроенный отошел от китайца, так до конца и не осознав, что это было.

Продал самую красивую лошадку мужчине в высокой шапке, взял у него монеты, игрушку протянул мальчугану, как две капли воды, похожего на него. Ярмарка начинала разгораться.

Люси вернулась с калачом и сбитнем, протянула их брату. Шурка хлебнул горячего напитку, откусил ароматный калач. На сердце потеплело.

К Люси одна за одной подходили знакомые – поздороваться, расспросить о житье-бытье, да новостях их городка. Шурке девичьи разговоры были не интересны. Он повертелся, доел калач и вдруг увидел, что китаец его зовет к себе. Он оставил недопитый сбитень и подошел, потому из-за толпы не было слышно, что он хотел сказать.

 

Снег хрустел под ногами, морозец не давал стоять на месте. Ярмарка была в самом разгаре. Слышались задорные голоса торговцев, выкрики менял, спор торгующихся. Радостный шум стоял над этим местом, от которого удалялись в сторону реки два человека – один тощий, с немного дергающейся походкой, второй – поплотнее и пониже, по-детски радостно подпрыгивающий по пути.
 

 - Люси! Люси! - радостно воскликнул кучерявый мальчуган, убегая в тронный зал, - Ты только посмотри, чему меня научили мастер Да!

Люси уже не скрывая своих эмоций и чувств, что нахлынули на неё волной, растеряла всю свою нарускную серьёзность и храбрость. Она стала обычной девушкой, которая очень переживала за любимого братца.

Люси крепко-крепко сжала Шурку в объятьях, зацеловала его макушку, потом присела на корточки, чтоб быть с ним глазами на одном уровне:

- Шурка! Живой! Невредимый!

- Да что со мной станется, Люси? Ты меня что, на войну провожала? - Шурик одной рукой обнял сестру, в другой держал какой-то свёрток.

Чунь-Хун-Би наблюдал за ними с лёгкой улыбкой. Смелая девушка, но только сейчас он увидел её истинную красоту, в этом самом моменте. Когда в её глазах тревога сменилась огромной нежностью. Словно сейчас неведомый художник, которому подвластно видеть то, что недоступно другим, запечатлел её на холсте.

Шурка немного отстранился, ему было теперь немерно неловко за свою несдержанность и порыв чувств. Все-таки он мужчина, хоть пока ещё и неа вошёл в возраст силы. А мужчине не гоже при посторонних на лице показывать то, сто лежит на сердце.

Хотя, кто здесь посторонний?

Мастер Да? Так он столько часов был с Шуркой рядом, обучая его своему кукольному искусству.

Чунь-Хун-Би посторонний?

Так он сегодня утром рассказал "маленькому Иуану" (так он называл Шурку, не спросив его имени) про его отца, который вот уж год как сгинул без вести, отправившись на заработки.

Оказалось, что Иван спас жизнь Чунь-Хун-Би на переправе, когда императорский челн внезапно попал в бурю почти у самого берега.

- А батька? Где он сам? - Шурка пытливо вглядывался в тот момент в лицо китайского императора. Но он лишь опустил свой взгляд, стараясь не пустить слезу катиться по щеке.

Что случилось с его спасителем Чунь-Хун-Би и сам толком не знал: то ли утонул, то ли река унесла его, то ли спас его кто ещё... Духи воды безмолствлвали, как и те, кто его сопровождал.

Сейчас у Шурки было радостно на сердце: появилась хоть какая-то весточка об отце, он научился делать танцующих куколок, а это новый заработок, на который он сможет купить сестрице самые красивые отрезы ткани. И она сама увидела красоту китайскую, о которой в их городке говорили много, но никто своими глазами не видел.

Чунь-Хун-Би любовался детьми. И думал о чём-то своём. Лысый помощник, пятясь вышел из зала. Люси и Шурка молча смотрели друг на друга.

Мальчонка развернул свой свёрток и протянул сестре. Та охнула от удивления - куколка точь-в-точь была её копия.

- Шурка, хотела тебя наказать за своевольство, но не стану. Вижу, надо тебе было уйти. И надо было здесь побывать. Тебя насильно не удерживали? - спросила она, уже понимая глупость своего вопроса.

- Лю-сья так это и есть Шь-юрка?

- Он самый. Спасибо тебе, что вернул его.

- Да я и не брал брат-ся. Он сам пришь-ëл. И хорошьë, что пришьëль.

***

Люси, как и обещала, оставила свой голос китайскому императору. И свой светлый лик. А коллекция картин Чунь-Хун-Би пополнилась ещё одним прекрасным и чистым портретом.

Пока его писал мастер Чжой, Люси рассказывала масленичные истории, изредка поглядывая на самую огромную картину. Придумывала имена, события, вспоминала разговоры, что слышала на ярмарках в прошлом году.

- И теперь, - завершила она свой рассказ, - теперь о, великий Чунь-Хун-Би, когда ты будешь смотреть на свою картину, то будешь вспоминать мои истории, а вместе с ними и голос который их тебе поведал.

- О, Лю-сья, мудрость твоя не по годам. Хорошьë придумала. Да пусть твой путь будет благословен всегда.